Может ли этот факт или явление существовать, не принося пользы организму? Если он имеет место в природе, то это уже означает его право существовать. Право существования рождается из пользы факта.
Ученый начинает эксперимент, как всегда тщательный и многолетний.
Из папок с различными заметками извлекается все, что когда-либо было записано по этому вопросу. Разыскиваются старые письма: в них также можно найти какую-либо интересную справку. Дарвин обладал изумительной памятью на прочитанное или слышанное им.
Свои многочисленные наблюдения и опыты он проводил при помощи самых простых средств. Для выяснения роли перекрестного опыления ему пришлось сделать около тысячи опытов.
Ящики, коробки, осколки стекла шли в дело. Даже химические весы, которыми он пользовался, были те, которые когда-то служили ему и брату Эразму во время занятий по химии в Шрусбери… Только в случае крайней необходимости заказывались специальные приборы и аппараты.
Дарвин не умел хорошо рисовать и очень сожалел об этом. Приготовление препаратов для него тоже было нелегким делом. Он учился этому даже и в старости, с величайшим терпением производя разрезы при препарировании корней и листьев. Под старость у него дрожала рука, когда он держал препарируемый предмет, и все-таки он добивался хорошего среза.
…Но вот предположение проверено экспериментом в различных вариантах, и все-таки исследование не окончено. Необходимо еще выяснить, каким образом возникло полезное приспособление во всем своем совершенстве…
Дарвин больше любил наблюдать и проводить опыты, чем писать книги. И он со вздохом замечал, как счастлив был бы натуралист, если бы он мог только наблюдать и никогда не писать.
Тем не менее ученый писал свои книги с большой заботой о читателе. Он говорил, что всегда старался представлять себе, как будут читать его книгу, и поэтому стремился сделать слог ясным и логичным, и часто ворчал на себя за неудачную стилистику…
Не раз он подшучивал над собой, говоря, что если среди ряда выражений есть одно неудачное, то он как раз его и выберет.
Иногда он чувствовал, что фраза, которую только что писал, становится безнадежно запутанной. Тогда он задавал себе вопрос: «Ну, что ты хочешь сказать?» — и добросовестно старался ответить на него. Путаная фраза прояснялась.
Обыкновенно сначала он делал эскиз, набросок будущего произведения, не обращая внимания на его слог. Потом вносил дополнения и исправления, и рукопись переписывалась. Снова перерабатывал ее и еще раз отдавал в переписку. Переписывал обычно даунский учитель. Чистовая рукопись опять подвергалась пересмотру и, наконец, отсылалась в типографию. Корректуры читались по нескольку раз. Дарвин очень любил, чтобы его рукописи просматривались друзьями и родными.
В описании местности, а особенно живых существ, он становился настоящим художником-лириком. Его характеристики животных и растений — не этикетки музейного экспоната, а живое слово о живом организме. Красота цветка, мелодичное пение птиц, особенности их голосов, пестрые крылья бабочки, величие скал и горные вершины — все, что когда-то пленяло юношу в кругосветном плавании, находило у Дарвина горячий отклик и в преклонные годы.
Френсис находил, что у отца восхищение целесообразностью строения цветка часто смешивалось с восторгом перед красотой его:
«Маленькую голубую лобелию он любил и как ботаник и как эстет. Мне очень нравилось слушать отца, когда он восхищался красотой цветка; в этом чувствовалась какая-то благодарность самому цветку и любовь к его нежному строению и окраске. Я помню, как часто он нежно касался любимого цветка; его восхищение было почти детским в своей чистосердечной простоте».
Вся семья — дети уже подросли — принимала участие в трудах отца. Френсис был его постоянным помощником, другие, по мере возможностей своего возраста, жили интересами отца. О естественном отборе они знали с малых лет.
В одном письме Дарвин рассказывает: «Горас сказал мне вчера: „Если бы все убивали гадюк, они стали бы меньше жалить“. Я ответил: „Конечно, потому что их стало бы меньше“. Тогда он возразил с раздражением: „Я думал не то: но более робкие гадюки, которые уползали бы при встрече вместо того, чтобы кусать, спасались бы, и в конце концов они перестали бы совсем кусаться“. — „Естественный отбор трусов!“» — шутит Дарвин над увлечением своего одиннадцатилетнего сына теорией естественного отбора.
Дарвин принадлежал к тем счастливым людям, интересы которых разделяются семьей. Жена правила корректуру «Происхождения видов», а дочь и сыновья — последующих произведений, рисунки не раз делали сыновья и невестки. «Много ли найдется ученых, — говорит М. А. Антонович, — семья которых, жена и дети, знали бы то, интересовались бы тем и содействовали бы тому, чем занят и что делает глава семьи». И нельзя не согласиться с его заключением: «Значит и в этом отношении Дарвин был счастливейшим человеком».
Главное, что отличало Дарвина, — это его исключительная честность. Каждый факт он описывал совершенно объективно, без малейшего желания склонить описание в сторону своей идеи. Никогда не позволял себе исказить чужое мнение, хотя бы оно было совершенно противоположным его собственному, и с величайшим вниманием относился к возражениям критиков.
«Те, которым выпало счастье быть коротко знакомыми с Дарвином, испытывали невольное благоговейное к нему почтение, — так действовала на них та особенная, всесильная, почти страстная честность, которою были проникнуты все его мысли и поступки точно лучами центрального огня» (Гексли).
«В этой личности с великим умом, — писал М. А. Антонович, — вполне гармонировали и другие личные качества: задушевная простота, незлобие и сердечность, искренность, правдивость, уважение к себе и еще бо́льшее уважение к другим, сердечная и преданная привязанность к друзьям, дружеская внимательность и предупредительность ко всем, удивительное беспристрастие, не колеблемое ни расчетами самолюбия, ни враждебными оскорблениями, отсутствие всяких следов зависти и соперничества, гордого заносчивого самомнения и желания выставлять себя, готовность признать и выставить заслугу другого, как бы она ни была скромна. Словом, и во всех отношениях он был столь же высок, как в умственном».
И мы повторим вслед за М. А. Антоновичем: «…в его характере и во всей деятельности мы не замечаем ни черных точек, ни темных пятен, как
